СФЕРА ПАСКАЛЯ
Быть может,
всемирная история — это история нескольких метафор. Цель моего очерка —
сделать набросок одной главы такой истории.
За шесть веков
до христианской эры рапсод Ксенофан Колофонский, устав от гомерических стихов,
которые он пел, переходя из города в город, осудил поэтов, приписывающих богам
антропоморфические черты, и предложил грекам единого Бога в образе вечной
сферы. У Платона в "Тимее" мы читаем, что сфера — это самая
совершенная фигура и самая простая, ибо все точки её поверхности равно удалены
от центра; Олоф Гигон ("Ursprung der griechischen Philosophie
("Происхождение греческой философии" (нем.)), 183) полагает, что Ксенофан
рассуждал по аналогии: Бог — сфероид, потому что форма эта наилучшая, или
наименее неподходящая, для того, чтобы представлять божество. Через сорок лет
Парменид повторил этот образ ("Сущее подобно массе правильной округлой
сферы, сила которой постоянна в любом направлении от центра"); Калоджеро и
Мондольфо считают, что он имел в виду сферу бесконечную или бесконечно
увеличивающуюся и что приведенные выше слова имеют динамический смысл
(Альбертелли: "Gli Eleati" ("Элеаты" (итал.), 48). Парменид
учил в Италии; через несколько лет после его смерти сицилиец Эмпедокл из
Агригента придумал сложную космогонию; в ней есть один этап, когда частицы
земли, воды, воздуха и огня соединяются в бесконечную сферу, "круглый
Сферос, блаженствующий в своём шарообразном одиночестве".
Всемирная
история шла своим путём, слишком человекоподобные боги, которых осуждал
Ксенофан, были низведены до поэтических вымыслов или демонов, однако стало
известно, что Гермес Трисмегист продиктовал какое-то — тут мнения расходятся —
количество книг (42, согласно Клименту Александрийскому; 20 000, согласно
Ямвлиху; 36 525, согласно жрецам Тота, он же Гермес), на страницах коих
записано всё, что есть в мире. Фрагменты этой мнимой библиотеки компилировались
или же придумывались начиная с III века и
составляют то, что именуется "Corpus Hermeticum" ("Собрание герметических
книг" (лат.)); в одной из книг, а именно в "Асклепии" (которую
также приписывали Трисмегисту), французский богослов Аланус де Инсулис
обнаружил в конце XII века формулу,
которая не будет забыта последующими веками: "Бог есть умопостигаемая
сфера, центр коей находится везде, а окружность нигде". Досократики
говорили о бесконечной сфере; Альбертелли (как прежде Аристотель) полагает, что
рассуждать так — значит допускать contradictio in adjecto (противоречие между определяемым словом и определением (лат.)),
ибо подлежащее и сказуемое взаимоотрицаются; пожалуй, это верно, однако формула
герметических книг побуждает нас интуитивно представить эту сферу. В XIII веке образ сферы снова возник в
аллегорическом "Roman de
Поэма Данте
сохранила Птолемееву астрономию, которая на протяжении тысячи четырехсот лет
господствовала в воображении людей. Земля находится в центре Вселенной. Она —
неподвижная сфера, вокруг неё вращаются девять концентрических сфер. Первые
семь — небеса планет (небеса Луны, Меркурия, Венеры, Солнца, Марса, Юпитера, Сатурна);
восьмая — небо неподвижных звёзд; девятая — хрустальное небо, именующееся также
Перводвигатель. Это небо окружено Эмпиреем, состоящим из света. Вся эта сложная
махина полых, прозрачных и вращающихся сфер (в одной из систем их
потребовалось пятьдесят пять) стала необходимостью в мышлении: "De hipothesibus motuum coelestium commentariolus" ("О вращении небесных сфер" (лат.)) — таково
скромное заглавие, поставленное Коперником, ниспровергателем Аристотеля, на
рукописи, преобразившей наше представление о космосе. Для другого человека, для
Джордано Бруно, трещина в звёздных сводах была освобождением. В "Речах в
первую среду великого поста" он заявил, что мир есть бесконечное следствие
бесконечной причины и что божество находится близко, "ибо оно внутри нас
ещё в большей степени, чем мы сами внутри нас". Он искал слова, чтобы
изобразить людям Коперниково пространство, и на одной знаменитой странице
напечатал: "Мы можем с уверенностью утверждать, что Вселенная — вся центр,
или что центр Вселенной находится везде, а окружность нигде" ("О
причине, начале и едином", V).
Это было написано с ликованием в 1584 году, ещё озарённом светом Возрождения; семьдесят лет спустя не осталось и отблеска этого пыла, и люди почувствовали себя затерянными во времени и в пространстве. Во времени — ибо если будущее и прошедшее бесконечны, то не существует "когда", в пространстве — ибо если всякое существо равно удалено от бесконечно большого и бесконечно малого, нет, стало быть, и "где". Никто не живет в каком-то дне, в каком-то месте; никто не знает даже размеров своего лица. В эпоху Возрождения человечество полагало, что достигло возраста зрелости, и заявило об этом устами Бруно, Кампанеллы и Бэкона. В XVII веке его испугало ощущение старости; в оправдание себе оно эксгумировало веру в медленное и неот�